Библиотека

О той войне. Мамины рассказы. Часть 2

11. Про любовь

- Мамуля! Ну, а с папой как у вас все получилось?

- Да как-то так. Сама не знаю, почему он меня выбрал. На него всегда все женщины внимание обращали. Было в нем что-то такое. Сексуальная дуга, наверное.

- Мам! Какая дуга? Это что-то новенькое. Я не слышала про дугу эту.

 - Я недавно прочитала в журнале. Есть люди такие. Они притягивают к себе внимание. И желание вызывают. Сексуальное.

- Какая ты у меня продвинутая стала. Раньше слово «секс» не знала. А теперь вот и про дугу читаешь.

- Да теперь, какую газету или журнал не открой, там все больше про секс написано. Так что я на старости лет специалистом  стану.  Так вот у папы была дуга. Точно тебе говорю. Поэтому женщинам так нравился. А вот у нас с тобой нет такой дуги.

- Мамуля! Видимо, по женской линии передается дуга эта. Так. С дугой разобрались. Так как с папой все сложилось?

- Он всегда в центре внимания был. Вроде и не такой уж красавец, но видный. Волосы густые, вьющиеся, темные, глаза зеленые. Энергичный такой! Как он стихи читал. А сколько он их помнил... Папа твой «Василия Теркина» всего наизусть знал. И читал лучше любого артиста.

А еще он таким мотанистом был… Не было ему равных в этом.

- Мам! Каким мотанистом?

- Ты помнишь, когда мы к дедушке в совхоз ездили, там вечерами все собирались, по кругу, приплясывая, ходили и частушки пели.  Неужели не помнишь?

- Помню. Действительно весело было. По очереди частушки пели. Все смеялись, обсуждали что-то. Да, точно, вспомнила – мотаня. Так они называли эти свои песни с танцами.

- Да. У них эта мотаня вместо программы «Время» была. Все новости в частушках рассказывали: кто, куда, зачем, когда, с кем. Про всех все споют. И каждый знал, что, если что не так, жди. Обязательно прославят. На весь совхоз. Так вот и у нас в полку мотаня  тоже прижилась. Папа  научил. Он самые смешные частушки сочинял. Так что он не только в совхозе первый парень был. В полку тоже.

- Так вы и там, на фронте, частушки пели? И тоже, как в программе «Время»? Все про всех?

-  И пели. И танцевали. И шутили.  Вот я с папой согласна: самый правдивый фильм о войне «В бой идут одни старики».  Очень жизненный. У нас, правда,  не было оркестра. Но гармонисты были.  Правдивый – потому что не про войну. Он про жизнь на войне. Так папа говорил.

- Да, папа очень этот фильм любил. И мне тоже это говорил.

- Наташа! Война войной, а человек все равно живет. В любых условиях. Если бы одни страдания, то все бы мы от болезней умерли. От горя из-за бесконечных смертей, трудностей  и от страха. Но человек привыкает. Ко всему. Даже к смерти…

Так и жили. Наступление, бои, смерти. Потом  -  тишина, отдых, танцы, песни.  Потом опять наступление, смерти…

- Так. Все.  Не плачь…Воды принести? Может быть, приляжешь?

- Нет. Все. Давай уж про любовь доскажу.

Все знали, что Абрамов рано женился, в 19 лет. Он в школе работал. Там и познакомился со своей женой. Она старше его была. На пять лет. И уже до войны   у него две дочери родились. А потом Геннадий  узнал, что жена его  сошлась с его лучшим другом, когда тот после ранения вернулся с фронта. Так ваш отец  сразу потерял и жену, и друга.  Говорят, что застрелиться хотел.  Очень переживал. Все знали об этом. Его даже в отпуск отпустили. Развелся он. Мне потом бумажку показывал – председатель сельсовета подпись поставила, да печать шлепнула.

- А как узнал?

- Боря, его младший брат, написал. Потом, когда уже взрослый стал, переживал очень. Винил себя.  Но что с мальчишки спрашивать. Ему было 14 лет. Не понимал тогда, что нельзя солдату писать такое.  Это же как выстрел в душу.

-  Да... Чтобы понять, уточни: любовь у вас после поездки папы домой началась?

Он и до отпуска  за мной ухаживать пытался. Но я даже и не смотрела в его сторону. А вот после отпуска – да.  Геннадий ухаживать активно начал.

Мы  все чаще разговаривали. Танцевали. Даже поцеловались несколько раз. У меня все впервые с папой вашим было: и танец, и поцелуй, и любовь.  Он во всем первый в моей жизни  был и единственным на всю жизнь остался.

Наш комвзвода меня отговаривал. Даже упрашивал с Абрамовым не связываться: «Зачем тебе мужик с двумя детьми. Ты даже не представляешь, что это такое. Сама еще девочка и сразу двое детей. Вон сколько ребят – молодых, холостых. Ты только улыбнись, глазком подмигни. Все твои будут». Да, так и говорил.

Ты знаешь, как-то странно получилось. Когда только пришла в полк, никто на меня внимания не обращал. Тощая, маленькая. А потом я  изменилась. Лицом-то  никогда красавицей не была. А вот фигуру мою всю жизнь хвалили. Да и грудь у меня вдруг выросла. Еле в гимнастерке помещалась. Я так стеснялась, потому что мужики все на грудь больше смотрели, чем в глаза. Так что, да. Были ухажеры. Только мне им улыбаться не хотелось.

- Так как все у вас произошло? Расскажи. Интересно же.

- Да так и произошло. Из-за особиста.

- Какого особиста?

- Приехал к нам в часть с проверкой майор из особого отдела дивизии. ЧП было какое-то. Я и не помню даже. Он все выискивал что-то. Как же мы их боялись. Как же их не любили. 

- Мам! Давай дальше. Не будем про особиста.

- А как не будем, если он после беседы с моим отделением велел мне к нему в землянку прийти в десять вечера. Но об этом никому не говорить. А глазами так и шарил по мне. Я сразу поняла, что дело плохо. Не пойди – накажут. Майор приказал. Должна выполнять приказ. А пойти - тоже беда.  Вот почувствовала неладное. Так я перепугалась. И не знала, что делать.

Ну, тут уже судьба вмешалась. Иду, реву, а навстречу Геннадий.

Что, чего, рассказывай. Ну, я и рассказала. Он тогда и говорит: «Все. Есть только один выход. Сейчас к командиру идем. Попросим, чтобы  расписал нас».

- Как расписал? Вместо ЗАГСа?

- Да имели они право такое. Тоже бумажку давали. С подписью и печатью. Я тогда тоже думала, что эта бумажка что-то стоит. Потом, после войны поняла, что это так – филькина грамота.

Да ладно. Ты сейчас злиться начнешь, что я опять не о том.

- Не буду злиться. Но дальше рассказывай. Интересно.

- Да я тебе уже рассказывала. Отец говорит:  выходи за меня, а я говорю, что не хочу. У тебя дети.  Он меня и дурой назвал, и говорил, что потом жалеть буду, предупреждал, что от особиста просто так не отвяжешься. А потом достал пистолет из кобуры и на меня наставил: «Да или нет? Быстро решай». Ну, под дулом пистолета  действительно быстро решила.  Согласилась.

Пошли к командиру. Папа сначала сам зашел. Потом  меня позвал. Бумажку командир нам вручил. Поздравил. Сказал, что свадьбу устроим после наступления. Сейчас не до этого.

-  А особист?

- Мы с папой  к 22 часам уже вместе пришли. Майор удивился. А папа сказал, что не может жену в такое время одну отпустить. Пришел проводить. Подождет на улице.  Особист сказал, что уже все выяснил. Можете идти. Мы ушли. Папа к своей землянке меня подвел. «Подожди здесь. Я сейчас». Он еще с двумя офицерами жил. Они как пули вылетели. Поздравили меня и ушли. Вот так я замуж и вышла.

Больше ничего не спрашивай. Все равно не скажу.

12. Я  не просил воевать

Мы возвращались с дачи. Еле втиснулись в электричку. Мама была уставшая, но очень довольная: картошку посадили. Успели до 9 Мая. Почему именно до этого праздника надо было ее посадить каждую весну, мама мне так и не смогла объяснить. Надо и все.

Народу в вагоне становилось все больше, стояли практически на одной ноге. Видела, что мама очень устала. Боялась, что плохо еще станет. Ей тогда было  около 70-ти. Не старушка, конечно, но и не юная особа.

- Молодой человек! – обратилась  к парню лет 20-ти. - Не могли бы вы место уступить моей маме. Она очень устала, а ехать еще полтора часа.

- Я тоже устал. Сидела бы дома, раз устает.

- Молодой человек!  Я обратилась к вам с просьбой. Нет, так нет. Только комментарии совершенно излишни.

- Наташа, не надо, я постою, все нормально, - вмешалась мама.

- Да что же нормального? Ты участник войны, пожилой человек, стоишь, а юный «герой» сидит да еще советы дает.

- А мне какое дело: воевала она или нет. И что я от их победы получил?  Я ее не просил воевать и немцев побеждать.

У мамы потекли слезы. Я растерялась и уже не рада была, что решила о маме заботу проявить. В это время несколько более пожилых людей встали, освобождая для мамы место. Она всхлипывала и повторяла: «Нет, нет. Я не сяду. Я постою. Спасибо».

В это время стоявший рядом мужчина взял юного  «героя» за воротник, поднял с места и спокойно сказал: «Присаживайтесь, мамаша. А мы покурить выйдем или воздухом подышим. Мне кое-что объяснить парню надо».

- Не надо, не объясняйте, не обижайте его, - запричитала мама.

- Ох, надо, мамаша. Очень надо. Но бить не буду. Не волнуйтесь. Потому что боюсь убить этого поддонка. Не хочу руки об него марать.

- Простите меня, бабуля. Я не хотел Вас обидеть, - сказал парень и стал пробираться к выходу. Люди, слышавшие этот разговор, возмущались, и много разных слов в его адрес сказали.

- Да не расстраивайтесь Вы так. Идиот. Натуральный. Вы расскажите нам что-нибудь. Ехать долго. Завтра праздник такой замечательный. Расскажите, - сказал мужчина, вмешавшийся в наш разговор с парнем. – Вы завтра к Большому театру пойдете?

- Нет, не пойду. Мы с мужем несколько раз ходили. Никого там из наших друзей не встретили. Очень расстраивались. И перестали. Да и муж уже умер.  А вот к Могиле Неизвестного солдата поеду. Я всегда там 9 Мая бываю. Куплю цветочки, чтобы на могилу положить.

- А что ж так? Почему никого не встречали?

- Да я перед войной на Кавказе жила. В Адлере призывалась. Наши однополчане  в тех краях в основном живут.

- Ну, не плачьте. Пожалуйста. Ну, расскажите что-нибудь. Ведь  было что-то забавное на фронте.

- Все было. Ну, ладно. Расскажу один эпизод. Вроде смешной.

Мы  получили паек. В тот день нам сухофрукты выдали: изюм, чернослив, финики. Идем с девочками, такие радостные, веселые. Еще бы –  вкуснятину нам  дали. Придем, по маленьким мешочкам разложим и распределим, чтобы на месяц хватило. В это время  слышим – летят.

- Кто летит? – спросила девочка лет семи,  сидевшая  у бабушки на руках рядом с мамой.

- Самолеты фашистские летят, деточка. Летят и бомбы сбрасывают. Взрывы, гул. Так страшно стало. Ну, одна из наших девочек крикнула: «Давайте сюда. Скорее! В дом!». Забежали мы, дурехи, в этот  пустой дом. А взрывы все ближе и ближе. Окна из дома выбило. Даже комья  земли  залетели.

- Все. Конец. Сейчас нас накроет,  - сказала одна из девушек. – Да я хоть перед смертью наемся. В последний раз.

И стала она быстро-быстро в рот запихивать изюм, чернослив. Ну и мы все тоже. Глотаем, почти не жуем. Словно боимся, что у нас немцы сейчас этот изюм отнимут. Даже и не плакали, и бояться перестали. Нас человек десять было. Вот и представьте картину – девушки в форме сидят на полу и горстями изюм с черносливом уплетают. А рядом взрывы, самолеты низко летающие…

Только доели – и бомбежка прекратилась. В наш дом бомба не попала. Тихо так стало. Поняли, что живы  остались. И тогда уже другая девушка как закричит:

- Да что же ты нас  заставила все съесть! Как целый месяц без сладкого будем? Да я тебя сейчас сама убью. Ты провокатор.

Мы ее за руки схватили, кто-то ее обнял. А потом все как заревем… Всем так жалко стало, что все съели. Так ревели. А потом смеяться стали. Долго успокоиться не могли.

- Мам! Я думаю, что это у вас массовый психоз был. Так бывает. Коллективный страх разные формы иногда принимает.

- Да, уж не знаю, про этот коллективный психоз. Но вот на следующий день мы на дежурство уж точно коллективно выйти не могли. Не в форме были.

- Не понял, мамаша, почему не в форме?

- Да потому, что по килограмму чернослива съели. А он ведь как слабительное действует. Над нами потом весь полк смеялся. Вот опозорились как. Правда, ребята нам свой изюм и финики отдали. А чернослив мы у них не стали брать. Наелись надолго.

Вот такой смешной случай. Или не очень. Что-то вы и не смеетесь даже…

13. Участники войны обслуживаются без очереди

Я позвонила в дверь и очень удивилась, когда увидела маму в пальто, сапогах, с накрашенными губами.

- Мамуль! Ты куда? Я же к тебе…

- Ой, как хорошо, что ты успела. Я тебе звонила, но  не застала.  Дема сказал, что уже уехала. А я забыла совсем, что мне к врачу надо.

- Что-то болит? Что случилось?

- Да у меня все болит, но ничего не случилось. На диспансеризацию вызывают. Надо идти. Так бы и не пошла. Но им для отчетности надо. Мне медсестра звонила и очень просила. Ну как же  забыла… Но я обещала. Надо идти.

- Пойдем вместе. Я тебя провожу.

- Нет. С тобой не пойду. И не убеждай. Сказала - нет.

- Ты можешь мне объяснить, что вдруг так сурово: «Нет. Не пойду»?

- А ты меня опять без очереди заставишь к врачам заходить. Помнишь, как было года три назад?

- А что было? Тебе положено как участнику войны без очереди не только к врачу проходить. В чем проблема?

- В том и проблема, что стыдно мне без очереди проходить. Там бабули сидят постарше меня. И дедули тоже. Я вот не совсем еще старая. Могу и постоять.

- Ну, да. Можешь. 80 лет – разве это возраст? Вон и губки накрасила. Молодец! Только все равно я тебя не пойму: это право тебе государство предоставило. Не самое доброе к своим гражданам, кстати.

- Перестань свою Родину критиковать. Она такая, какая есть. Не выводи меня из себя. Все. Я пошла. А ты или оставайся, меня жди, или домой езжай. С тобой не пойду. Все.

- Ждать не буду. Это точно. Ты туда на весь день уйдешь. Провожу тебя, вернусь, уберу в квартире и уеду.

-  Убирай, если так хочется. Как будто я сама не могу. Что ты из меня старуху беспомощную делаешь?

Мы вышли на улицу. Немного успокоились. Обе.

- Мама! Ты можешь мне спокойно объяснить, почему ты не пользуешься своим правом проходить без очереди? Так спокойно, без обид. Я действительно хочу понять.

- Ну как не понять? Да, нам, участникам войны, много льгот дали. И за это я очень благодарна государству. Но в той очереди сидят пожилые люди, такие же, как я. Они тоже войну пережили. Да, они не воевали, они в тылу были, а кто-то и в оккупации, под немцами. Им что, легко было? Они разве не страдали, не голодали, не работали как проклятые? На них тоже бомбы падали.

 Я даже и не знаю, что легче: самой в бой идти или ждать и переживать за того, кто в бою. Вот представь хоть на секунду, что твой сын на войне. Как с этими мыслями матери жить? Да уж точно – лучше самой под пули, чем ребенок твой. А представь, как разрывались сердца матерей, когда  детей  накормить нечем.  Всем досталось. Поэтому  и не могу подойти и сказать: «Я такая героическая, участник войны, а вы тут сидите, ждите, вы люди второго сорта».  Понимаешь? Не могу.

- Но в той очереди к врачу не только пожилые. Там и молодых много.

- Да, много. Но у них времени мало. Работа, дети, семьи. А мне торопиться некуда. Подожду. Вот именно поэтому никогда и нигде без очереди не прохожу. И не уговаривай. Никогда так не делала и не буду.

Да, было,  когда папу попросила льготами воспользоваться: машины вам купить, дачный участок взять… Но папа не разрешил. Я разозлилась сначала. А потом поняла, что прав он. Мы 20 лет после войны  жили и даже  не думали, что особенные какие-то. Потому что Победа общая была. Одна на всех. И все хорошую жизнь заслужили. Да и после мы с папой так  думали. Квартира у нас была. Не голодали, одеты, обуты, вас всех выучили. А что еще надо? А про машины и дачи для вас папа так сказал: «Пусть сами получают. Не маленькие». Больше я и не просила.

День Победы сразу после войны праздником стал. Но вот настоящим – как выходной день, с салютами и парадами только к 20-летию Победы.

 Это Брежнев так решил. Знаешь, он у нас в армии начальником политотдела был, а потом уже начальником политуправления  4-го Украинского фронта. Да и после войны папа с ним немного служил. И я так тебе скажу: все сейчас над ним издеваются, все смеются. А он нормальный мужик был. Его уважали в армии. Простой, общительный, человечный. И вот именно он день Победы праздником сделал. Да, только при нем стали заботиться о фронтовиках и тех, кто в тылу работал. Потому что сам воевал. И знал, что это такое. Мы на Малой земле вместе были. Но об этом даже и не спрашивай. Про то, что там было, я даже вспомнить боюсь. Там действительно земля кровью пропитана.

Все. Иди.  Не жди меня. Все равно не буду  без очереди к врачу заходить.  Всем досталось. Все заслужили уважения. И те, кто на фронте были, и те, кто в тылу работали.

14. Награды - наше наследство

К 20-летию Победы  всем участникам войны первый памятный значок дали. А я не получила… И только тогда пожалела, что документов у меня никаких нет о том, что воевала.

- А как так получилось, мам, никак не пойму. Все квитанции собираешь об оплате, все пуговки в коробочке хранишь. А вот такие важные документы потеряла.

- Меня осенью 44-го демобилизовали. Беременная была. Бумаги все были. Из Польши две недели домой добиралась. Приехала, в военкомат пришла. Все  бумаги оформила. Просила, чтобы на работу устроили. Да кто ж беременную возьмет. Уехала в Поляну.

Там  дом мамин, огород. В горы ходила, орехи собирала, чтобы зиму пережить. Папа немного денег присылал. Половину детям своим, что-то себе оставлял, остальное мне. Потом Вадик в январе 45-го родился…

Наташа! Мне не до чего было. В роддоме четыре пеленочки дали. Одеяльце дома нашлось. Еще от Марусиных ребят.  Ни простыней, ни наволочек, ни штор… Ничего в доме не сохранилось. Четыре года пустовал… Зима,  дров нет, холодно. Постираю пеленочку и себя обмотаю, чтобы на теле быстрее высохла. В горы за дровами уйти не могу: снег по пояс, да и Вадика одного не оставишь. В саду яблони и черешни кое-какие срубила, штакетник с забора весь сожгла…  Вот тогда и затерялись документы у меня. Все. И партбилет тоже. Я хотела потом в партии восстановиться, но мне сказали, что за потерю билета исключают. Поняла, что уже  сама себя исключила. Жалела…Я же в 43-м, перед наступлением вступила… «Прошу считать меня коммунистом, если погибну».  Не погибла. А коммунистом быть перестала.

 Ребенка вырастить надо было. Хорошо, что два года грудью кормила. А то бы и не знаю…

- Понимаю, что время трудное было. Но потом почему не восстановила документы? Когда жизнь наладилась, когда мы выросли?

- А зачем? Вы и так знали, что  воевала. Другим  и говорить  не хотела. Льготы мне эти не нужны были. Да и не было долго никаких льгот. Тогда вся страна льготная бы стала. На всех их и не наберешь, льгот этих самых. Не знаю. Не думала я об этом. Пока вот Дема не усомнился, что я солдат.

- Да, помню, как отказался он тебя поздравлять с 23 февраля, потому что у тебя медалей нет.  Но с медалями, кстати, я тоже не поняла: почему у тебя их не было.

- Я потом поняла, что все от командиров зависело. Надо было представления к наградам писать. А наши, как  теперь понимаю, ленились, не писали. Или не считали, что мы что-то героическое совершаем. Да и мы так считали. Обычная служба. Что в ней геройского? Нам даже положенные,  за оборону Кавказа и Киева, не выдали. Не знаю почему. Не до этого было. Всем.

Очень  расстроилась, когда мой внук любимый не признал меня как солдата. Поняла, что внукам уже доказательства нужны. Как же я счастлива была, кода мне удостоверение участника войны вручили. Когда награды получила. Я даже и не знала, что они у меня есть. Какая же ты молодец, что помогла в архиве все разыскать.

- Да, мамуля. Помню ту ситуацию. Так мне стыдно было. Едем к вам, объясняем, что праздник, День советской армии, что будем поздравлять  дедушку и бабушку, потому что они солдаты, на войне воевали. А он учудил – дедушку поздравлю, а бабушку нет. У дедушки есть военная форма, а у бабушки нет. У дедушки есть медали, а у бабушки не. Значит, не солдат. Медали ему понадобились…

- Когда умру, ты все награды мои Деме отдай. Это благодаря ему они появились. Вот смолчал бы ребенок, так и не пошевелилась бы. Это мое наследство ему. Папины награды Вадику отдала. Он  сын. Ему положено. А больше нам с папой  оставить в наследство вам и нечего. Выучили вас всех. Это да. Вот работали всю жизнь,  лодырями не были, папа должности большие занимал, не пил,  не кутил, я всегда экономная была, а так ничего и не заработали.

Вы не обижайтесь на нас за это. Мы прожили так, как прожили. Одно могу тебе сказать – старались быть честными, порядочными, чтобы не стыдно было вам и  людям в глаза смотреть.

В последние годы жизни мама часто говорила, что хочет умереть как солдат, которому пуля в сердце попала. Чтобы самой не мучиться, да  и нам в тягость не быть.

Именно о такой награде за  свою жизнь просила Бога.

Умерла мама в 2006 году.  От инфаркта. Быстро, без мучений и долгой болезни.

 Как хотела. Ей было 82 года.