О той войне. Мамины рассказы
Не могу сказать, что часто мама рассказывала о войне. Иногда сама что-то вспомнит. Но чаще вспоминать начинала, когда уж очень вопросами достану.
За несколько дней до 23 феврали и 9 Мая мама затихала, переставала быть активной. Смотрела фильмы, слушала песни, молчала. И плакала. Тихо, даже как-то спокойно. И от этого мне становилось уж очень тяжело на душе. Знала, что надо помолчать. Чтобы не мешать ей вспоминать и снова возвращаться туда… В ту ее войну.
Мама не была одарена талантом рассказчика. Поэтому очень коротко говорила. О разном. Часто забыв, с чего начала, уже совсем про другое рассказывала. Меня, как человека конкретного и системного, это почти всегда раздражало.
Долго слушать не могла еще по одной причине – мне становилось страшно, больно, грустно… А еще не знала, что ответить на вопрос, который мама задавала тоже всегда в наших с ней разговорах о войне: «За что такое пришлось пережить?».
Самое удивительное в том, что слышу мамин голос, ее слова, интонации…
Вот и записываю, не подбирая слов. Слышу и тороплюсь. Надо успеть, пока голос звучит. Меня пугает некоторая мистика этой ситуации. Не знаю, что это…
Быстро бегут пальцы по клавишам… Медленно текут слезы по щеке...
1. Начало войны
- Мам! А ты помнишь, где была, когда про войну узнала?
- На работе была. Мы тогда и не поняли ничего. Что за война, с кем? Мне семнадцать только исполнилось. Мы же тогда другие были. Я в кино всего несколько раз была. Радио слушала, конечно. Но мы не были такими умными, как вы. Вот и не поняла я. Мужчины сразу сказали, что в армию забирать будут. Но тогда не думали, что всех и так скоро.
- А как добровольцем стала?
- Ой, да я честно тебе скажу. Пошла добровольцем, потому что деваться мне некуда было. В кино показывают, что все из чувства патриотизма. У меня тогда не было его. Дурочка я была маленькая. Совсем без него, без патриотизма.
Я же тебе говорила уже, что в 40-м году у Шуры, сестры своей, жила. Костю, мужа ее, тогда посадили. Вот же бывает. Шеф-поваром в ресторане столько лет отработал, и никто даже никогда его в воровстве заподозрить не мог. Он очень честный был. А повар уж какой! Как же готовил! Да и я у него многому научилась. Какие колбасы он делал…
- Мам! Ну, мы же не про Костю…
- Подожди. Раз про него вспоминаю, значит надо так. А знаешь, за что его посадили? За проволоку.
- Какую проволоку? Ты чего?
- Вот такую. Обыкновенную. Он мимо стройки шел с работы. Поздно возвращался из ресторана. Увидел, что у забора моток проволоки лежит, нагнулся, взял, домой принес.
Шура его еще спросила: «На кой она тебе нужна, проволока эта». Сказал, что может быть пригодится. А она вот и пригодилась, чтобы посадить. На пять лет. За кражу государственного имущества. Кто-то видел и в органы письмо написал. Его из ресторана и увезли.
- Так, мама, с проволокой разобрались. Ты про то, как в армию попала, расскажешь или нет?
- Так я и говорю. Костю посадили. Тогда Шура сказала: «Уезжай. Мне детей кормить нечем. А тебя тем более». Вот я собралась и к Марии поехала.
- Какой Марии?
- Ну, к нашей. К тете Марусе. Сестре моей другой сводной. У нее муж красный командир был. Они хорошо жили. Он разрешил, чтобы я приехала. Осенью в медучилище поступила на учебу. Но только полгода выдержала. Не могла я покойников видеть. Да и в морге мне плохо всегда становилось.
- Это у тебя уже тогда аллергия на лекарства проявилась?
- Да кто тогда про аллергию эту знал. Плохо и все. Устроилась работать на маслобойный завод. Зарплата хорошая. А халвы там можно было есть столько, сколько захочешь. Как же я ее любила. Она такая была…
- Мам! Давай про халву потом. Как в армию попала?
- Да как. Очень просто. В июне война началась. Муж Марусин еще весной уехал в лагеря, потом писать перестал, деньги присылать тоже. Есть стало нечего. Да еще случай такой неприятный произошел…
Маруся уехала куда-то. Меня с ребятами оставила. А Вовка, ему три года было, орет, не переставая: есть все время просит. Стасик, он на три года старше, тоже плачет. Но тихо так. Как же это страшно, когда детей кормить нечем. А в доме ничего. Был маленький кусочек сала. Разрезала им пополам. А сама убежала за хлебом. Возвращаюсь: Вовка в крови весь, орет. Стасик дрожит и сказать ничего не может. Заикается. Смотрю: у Вовки нитка торчит изо рта. Дернула – не дергается. Он нитку с салом проглотил.
- Какую нитку? Ты что говоришь?
- Ой, да достали мы ее, эту нитку. Я воды в него много влила, чтобы его вытошнило. А вот, что получилось. Вовка свой кусочек сала быстро проглотил и стал у Стасика еще просить. Ну а тот и придумал: обвязал сало ниткой, дал Вовке и сказал: «Соси, но только не глотай. Мое сало». Ну, трехлетний голодный ребенок разве может не проглотить. А кровь была, потому что Стасик вынуть свое сало пытался. Горлышко Вовику ниткой и порезал.
Ну а меня Маруся и выгнала после этого. Завод наш уже закрыли. Я без работы осталась. Она так и сказала: «Мне детей не прокормить. Сама живи, как знаешь». Вот и пошла я в вольнонаемные. Сказала, что полгода на медсестру училась. Вот меня санитаркой в госпиталь и направили. Хорошо, что Маруся жить у нее в доме разрешила. Она иногда злилась на меня. Но вот все же не выгнала совсем. А то я бы точно не выдержала.
2. Санитарка
- Ну, а в госпитале чем занималась?
- Сначала санитаркой была. Не буду я про это рассказывать. Не могу. В кино показывают, там и посмотришь. Это невозможно вспоминать. Взрослые, сильные, красивые мужчины умирали. Да в таких муках… А ты ничего сделать не можешь. Нам главврач как-то сказал: «Девочки! Миленькие! Для солдатиков наших ваша нежность и ласка сильнее любого обезболивания. Подойдите, по руке, по щеке погладьте, поговорите. Да поцелуйте мальчика молоденького. Он, может быть, и не целовался никогда. К солдатику взрослому подойдите – у него доченька такая же дома осталась. Дайте перед смертью им ласку, заботу, внимание. Легче им так умирать будет».
Мне семнадцать было. Я никогда с мальчиками не целовалась. Да и папы у меня не было. Стеснялась я очень. Но понимала, что прав наш врач.
После таких рассказов мама плакать начинала. А я уходила. Тоже не выдерживали нервы.
- Мамуль! Ну а что еще про госпиталь запомнила?
- Да я все помню. Рассказывать сил нет. Второй раз такое пережить не смогла бы.
Мне не нравится, что в кино все больше показывают, как медсестры влюблялись и романы вертели. Не знаю. Может, кто и влюблялся. Нам с девочками некогда было. Да и какие романы, когда сердце от жалости разрывалось. Может быть, я слишком молоденькой была. Или уж все тяжело переносила. Не знаю…
Но вот скажи мне, пожалуйста, ну какая может быть любовь после того, как всю ночь трупы в машину загружаешь.
- Какие трупы? И почему ты загружала?
- Наташа! Ты даже представить не можешь, сколько людей умирало. А грузили мы – санитарки да шофер. А кто еще грузить будет? Врачам так доставалось, что они еле двигались. Медсестры тоже своим делом заняты. Здоровые мужчины на фронте. Другие уже с ранениями в госпитале. Не было мужчин. Вот мы и грузили.
Ты даже представить не можешь, каким тяжелым становится человек после смерти. А они умирали не вымученные и иссушенные болезнями разными. Они молодыми, сильными, крепкими мужиками умирали… И очень тяжелыми были. По 30-40 трупов за ночь грузили. Это в кино не покажут. Это ж не про любовь.
Но именно тогда надорвалась и позвоночник свой повредила. Мне врач вставил позвонки. Но так и сказал: «Да, девонька! На всю жизнь память у тебя об этом не только в сердце останется, но и в позвоночнике твоем». Он такой хороший был, этот доктор, что главврачу госпиталя рапорт написал про меня. Про травму мою. Именно поэтому меня перевели на кухню. Кастрюли, конечно, тоже тяжелые, но это же не 70 килограммов, которые надо с земли поднять, чтобы в грузовик положить.
- А разве не в гробах хоронили?
- Это в кино в гробах хоронят. А мы их так, голыми, в последний путь провожали. Шофер говорил, что в ямы укладывали и закапывали. Сама не видела. Не знаю.
Не расспрашивай ты меня про госпиталь. Не могу про это.
Я всегда врачам поражалась, как они много лет это выдерживают. Это характер особый иметь надо. Точно. К такому привыкнуть невозможно. Это люди особенные. А я что? Обычная девушка из деревни. Только горной.
Но вот точно знала, что врачом быть не смогу. Да и ты такая же. Мы сильные, но в другом.
Все. Не спрашивай больше о госпитале. Да и не верь всему, что в кино показывают. Про сплошную любовь на войне особенно не верь.
Я смотрю фильмы и думаю: не так все было. Не нравятся те фильмы, в которых в мелочах врут. Ну не было на войне круглолицых и упитанных. Все были худые, измученные, уставшие. Все недоедали. Все недосыпали. Радостные были. Пусть редко. Но были. А вот нестриженных, холеных и розовощеких мужиков я на фронте не видела. Врут. Поэтому и не смотрю фильмы о войне, где мужики мордатые. Это кино про другую войну. На которой я не была.
3. Доброволец
- Мамуль! Ну, тебя же не призвали в армию? Ты же добровольцем была?
- Да, добровольцем. Только кто с моей волей считался. И кто на войну по добру идет?
Госпиталь готовили к эвакуации. Немцы наступали. Меня в эвакуацию не брали. Только врачей и медсестер. Я Толе написала. Ну, брату своему. Дяде Толе.
Он для меня и мамой, и папой, и братом, и подружкой был. Когда мама умерла, мне 8 лет было, а Толе 14. Сестры вообще выгнать хотели. Но Толя не дал. Тогда меня к отцу отправили. Он большой начальник был. Директор санатория. В шляпе ходил. Встретил хорошо, только заплакал. Да все говорил: «Я всю жизнь только маму твою любил».
Платья купил, куклу подарил. А еще матросочку. Я по санаторию ходила, а мне все улыбались. Только жена его очень злилась. Тогда я чувствовала это, но не понимала почему. Потом поняла, когда самой муж детей от другой жены в дом привел. Но ваш папа хоть развелся. А мой отец женат был. И какой жене понравится, чтобы муж при живой жене ребенка от другой женщины в дом привел. Папина жена меня не била, не обижала. Нет. Но мне так плохо там было, в этом городе. Мне на Мзымту хотелось, в горы хотелось, к собачке моей. Да и без Толи мне плохо было. Сбежала я от отца. Жалею иногда. Может быть, жизнь моя иначе сложилась. Все его дети выучились, все высшее образование получили. Не то, что я. Так вернулась домой. Сестры пускать не хотели. Но Толя настоял. Осталась я дома. Ты же знаешь, там кладбище рядом. К маме часто бегала на могилку. Расскажу ей все…
- Мамуль! Так что же с призывом в армию?
- Так что же с армией? Толе написала, чтобы спросить, что делать. Может быть добровольцем на фронт уйти? Толя ответил: «Иди. Ты будешь среди своих. Немцы к Кавказу подходят. Вдруг займут. Иди. Уж с голоду точно не умрешь и к немцам под оккупацию не попадешь. Только честь свою девичью береги». Толя строгий был. Но и добрый очень. Он меня всему научил: как костер разжечь, как рыбу ловить, как в горах ориентироваться, как драться. Всему. И знала я всегда, что только мой брат меня любит.
Ты сейчас опять скажешь, что не о том я. Но уж как вспоминаю, так и рассказываю.
Госпиталь уехал на восток, а я на юг. В Адлер поехала. В военкомате заявление написала. Только там уже не сказала, что в госпитале работала. Побоялась, что опять в госпиталь отправят. А еще не сказала, что курсы снайперов окончила. Тоже испугалась чего-то. Решила так: попаду в армию, осмотрюсь, тогда и скажу.
Все бумаги оформили и сказали, что через четыре дня надо явиться. Решила в Поляну (так мама всю жизнь называла Красную Поляну) съездить. Тогда туда автобусы не ходили. Но мне повезло. Километров пятнадцать прошла всего. Села на попутку и доехала. Дом пустой. Никого нет. Пришла к Нине. Ну, ты знаешь, тетя Нина, старшая моя сводная сестра. Сказала, что через три дня ухожу на фронт. Она так заплакала. «Почему тебя призывают? Ты девочка совсем. Не отпущу. Я пойду в военкомат. Да что же это?». Я тоже реву. Потом объяснила, что сама, добровольно.
- Да я тебя сейчас ремнем за такое добровольство излуплю, - кричит.
- Нина! Не ругай меня. Я у Толи спросила разрешения. Он сказал, что можно.
Все объяснила. Наплакались мы, потом успокоились. А через два дня пошли в Адлер. Дошли.
- То есть, как это дошли? От Поляны до Адлера 60 км.
- Но мы то через горы, то по ущелью Мзымты. Так короче. На рассвете вышли, а к ночи дошли до тети Шуры. Без вещей, налегке. Там опять плакали, всех вспоминали. А в 6 утра надо было быть на призывном пункте.
Ты знаешь, как я Нине всю жизнь благодарна была, что она меня провожала в тот день. У всех там мамы, сестры, братья. Да и я не одна была.
Вот такой я доброволец, доченька. Мне стыдно сейчас об этом говорить. Но для меня армия тогда спасением была. В тылу я никому не была нужна. А вот армии нужна оказалась. Так и стала вынужденным добровольцем. В марте мне 18 исполнилось, а в июне уже на фронте была.
4. Регулировщица
- Ну и как ты служить начала?
- Попала в инженерный полк. Нас, девочек с Кавказа, там много было. Я сразу подружилась с Соней, она армяночка. Из Адлера.
- Я помню ее по фотографии – такая красавица.
- Да, Сонечка очень красивая была. Ох, и пришлось ей пострадать из-за этой красоты. Все мужики проходу не давали. Но она строгая была. В конце войны замуж вышла за офицера одного.
- А у тебя много ухажеров было?
- Я тебе не про это рассказываю. Сама спросила, как служба началась. Нас одели, постригли. У меня тогда 34 размер обуви был. А на складе самый маленький 38 оказался. Выдали мне сапоги, портянки. Намотала я их на ноги. Встали мы в строй и повели нас. Долго шли. Ты же знаешь, я выносливая, с детства по горам бегать привычная. Иду, а сил от боли уже нет. Отстала совсем. Подходит ко мне старшина. Стал ругаться. Да матом. Мне так стыдно. Заревела. Слово сказать не могу. Потом все же призналась, что ноги болят.
- Снимай сапоги. Показывай, что у тебя там, - крикнул старшина.
Сняла. А там красные от крови портянки.
- …твою мать! Да я всех этих фрицев передушу. Да что же это делается? Девочки, доченьки наши такие муки из-за них терпят.
- Вызвали медсестру. Она обработала мои ноги. Хорошо, что телега была. Посадили меня. Так и доехала на лошадке до части. Потом меня тот самый старшина научил портянки наматывать. Быстрее всех накручивала. И никогда больше ноги не натирала. Но вот так в большой обуви и проходила. Поэтому, наверное, к концу войны уже 36 размер был.
- Мамуль! Но ты же регулировщицей была?
- Да. Так часть инженерная была. Я же тебе говорила. Мы мосты строили, понтоны на переправах устанавливали. Дороги охраняли. Движение регулировали.
Я как-то быстро сержантом стала, а через год уже старшим сержантом. Не знаю почему. Может, что шустрая была да многое умела. Мне уроки брата на войне очень пригодились. Да девочки еще секретарем комсомольской ячейки избрали. Отделением регулировщиц командовала. Хоть и моложе почти всех была. Не знаю, почему именно я. В партию только в 43-м вступила.
Мы по расписанию на дорогу выходили, чтобы регулировать движение. С нами считались. Знаешь, иногда такая сутолока начиналась, так все перемешивалось: люди, машины, орудия, подводы. А бывало, что и бомбить начинали. Но мы пост не имели права покинуть. Нас за пробку на дороге под трибунал могли отправить. Поэтому мы следили, управляли. Да нас даже боялись: в боевой обстановке имели право в водителя стрелять, если он нарушит очередность движения. Это знали, поэтому нас слушались. Матерились, конечно. Но не спорили.
В нормальные дни нам всегда улыбались, а мы флажком махнем и тоже с улыбкой счастливого пути пожелаем.
Дежурили мы круглосуточно по 6-8 часов. На некоторые точки пешком добирались, на дальние нас на машине развозили. Между постами 3-5 километров.
- Подожди. Ты 6-8 часов не могла пост оставить? А как же в туалет…
- Да кто об этом думал.
- Еще получается, что и ночью стояла одна на дороге? И никого рядом?
- Ну почему же никого? Иногда немцы летали над дорогами и бомбили. Получается, что не одна.
- Но ведь страшно?
- Человек ко всему привыкает. Сначала страшно было. А потом надоело. Перестала бояться. Но не всего. Бомбежек все время боялась. Особенно после одного случая.
5. Лепестки ромашки
- Мам! Расскажи про бомбежки.
- Да что рассказывать - ты сама по телевизору видела. А страх – он у каждого свой. Да и не смогу я тебе свой описать.
Но вот одну бомбежку запомнила. Мы тогда с папой твоим вместе ехали в машине: я на пост, а он точку какую-то проверить. Он политрук был. Их на фронте не очень любили. Но ваш папа нормальный был. Не дурной, человечный. Он после Керченского десанта к нам в полк попал. Молодой совсем, а уже седой. Три дня в море на обломках катера его мотало. Хорошо, что они вдвоем были. Ремнями себя привязали. Их нашли, когда они уже без сознания были. Папа болел очень сильно. Переохладился в осенней воде. Но ты только не обижайся: он после Керчи не очень смелый был. Не трус, конечно. Но лихим не был. Мне это тогда не нравилось. Он…
- Мам! Давай сейчас не про папу. А про то, что ехали вы в машине.
- Да так мне больно об этом говорить, что вот время оттягиваю.
Утро, начало лета, солнце. Мы в машине едем. Папа уже явно за мной ухаживать начал. Он мне сразу понравился. Красавец. А уж как стихи читал. Но я Толины слова хорошо запомнила: никого близко не подпускала. Меня уважали. У нас в полку сразу понятно было: кто из девушек доступные, а кто нет. Наверное, мужики друг другу рассказывали. Не знаю. Но ко мне никто не подходил близко. Да и майор наш строго за нами следил. Как отец нам был. Ну ладно. Потом про любовь. Сейчас о той бомбежке.
Проезжаем мимо прачечной. Девушки-прачки белье в корытах стирают. Все в белой одежде. Не в форме они были. И все так, словно и войны для них нету. Белье висит - сохнет. Знаешь, как красиво и как мирно это выглядело. Зеленая трава, синее небо и белое белье на ветру колышется. Сразу дом вспомнила. Маму, которая тоже так белье в корыте стирала.
Вдруг слышим гул самолета. Посмотрели – летят. Да не один. Водитель по газам. А они догоняют. Нас преследуют. Он петлял, крутил. Взрывы рядом: впереди, с боку… Везде. В отца вашего вцепилась так, что у него потом синяк на руке был. Осколком водителя нашего ранили. Но и эти гады улетели. Потому что наши истребители их атаковать стали. Бомбить фрицы перестали. Папа говорит, что возвращаться надо – шофер в крови. Я перевязку сделала. Ранение он в голову получил. Понимаю, что серьезно все может быть. Он и сознание уже терять начал.
- Поедем обратно, - сказал ваш папа.
- Я не могу. Мне на пост надо.
- Я приказываю. Я за руль, а ты садись рядом с водителем. Держи его, чтобы не упал.
- Но меня же могут наказать.
- Товарищ старший сержант! Выполнять приказание.
- А что я могу. Он тогда уже капитаном был. Села и поехали мы. И тут…
Мама заплакала. Я молчала. Поняла, что не надо сейчас вопросы задавать.
Принесла валокордина. Она выпила.
- Может все? Не будем больше, мамуля?
- Нет. Расскажу. Хочу, чтобы ты знала.
Проезжаем мимо места, где прачки работали, где маму вспомнила, где так совсем недавно все мне о доме и мире напомнило. А там – воронка. Страшная, глубокая. И девочки-прачки убитые как лепестки ромашки в ней лежат. Прямо в них снаряд попал. И так их всех уложило, ну точно – как лепестки. Только на белых одеждах красные пятна крови. Остановились. И не знаем, как быть. Они не шевелятся. А нашему шоферу все хуже и хуже. Да и сделать я ничего не могла. Не было ни бинтов, ничего не было. Папа сказал, что, чем быстрее доедем, тем скорее сюда наши подъедут. Сообщить надо. Газанул и поехали. Это недалеко от нашей базы было.
Мне эти девочки-прачки долго потом снились. И всегда, когда ромашки вижу, их вспоминаю. Поэтому не разрешаю тебе ромашки рвать. Да и все другие цветы. Пусть цветут. Пусть доживают за тех девочек. А папа ваш тогда сказал: «Господи! Они даже сейчас красивы. В момент нелепой и жестокой смерти».
Но ведь смерть не может быть красивой? Не должна. Особенно, когда молодые, еще не начавшие жить, умирают. Вот за что это? Кому это нужно? Как Бог мог это допустить?
6. Смешное и грустное
- Мамуль! А смешное было на фронте?
- Конечно, было. Мы же там жить продолжали. Если бы все время плакали да боялись, то и не выжили. Все было.
Расскажу про один случай в полку нашем. Его все обсуждали. Смешно все получилось.
К наступлению готовились. Осенью дело было. Не помню точно, какой месяц. Но холодно. Это точно.
Наши понтонный мост устанавливали. Наступление начиналось. Удивляюсь, что не бомбили нас. Обычно немцы всегда следили, когда мосты через реки сооружали.
Вот знаешь, не люблю, когда начинают выяснять, кому больше или меньше досталось на фронте. Всем трудно было. У каждого свое. И чего считаться? Все рисковали, все вкалывали. Все недоедали. Конечно, ребят-пехотинцев жалко было. Вот уж кому досталось. А летчики? Каждый вылет – как последний. Но и нам тоже несладко было. Все лиха да горя нахлебались. Нет. Не люблю, когда сравнивать начинают.
- Мамулик! Ты же про смешное рассказать хотела.
- Да. Хотела. В полку у нас один лейтенант был. Молодой, веселый, но очень выпить любил. Почти всегда пьяненький. Он с девочками нашими все время менялся – им сухофрукты из пайка отдавал взамен на спирт. Я тоже меняла. Мы-то не пили совсем. А вот мужики некоторые точно привыкать стали. Я вот часто думаю, что наши мужчины на войне к этому делу-то и пристрастились. Но вот не помню, чтобы до войны так пили. А сейчас беда просто. Хотя понимаю, что надо было выдавать спирт. Мужчины они вроде и сильные физически. Но они ломались быстрее. Женщина проще приспосабливается ко всему. А мужчины нет. Они только кажутся крепкими. А внутри – очень ранимые, очень переживают. Вот и заливали свои переживания спиртом. Им же сильными надо казаться. А мы что – поплачем, повизжим, спрячемся. И вроде и страх прошел.
- Мам! Ну и что дальше с лейтенантом этим?
- Ой, такая история забавная. Ну, что с лейтенантом. Он на мосту был. Я ж говорю – пьяный. А мост раскачивает. Ветер. Река не спокойная. Но он и упал. В воду. По грудь. А машины уже пустили по мосту. Сначала две грузовых, а за ними уже ехал в легковушке командир дивизии. Остановили машину. Спрашивает он у лейтенанта, почему тот в воде. А наш не растерялся. Руку под козырек и гордо так говорит: «Руковожу переправой, товарищ генерал».
Комдив головой покачал и командиру полка нашего говорит: «Какой молодец! Какой герой! Молодец! Представить к званию Героя!».
- Да ты что? И как, представили?
- И представили, и присвоили звание. Только лейтенант потом и не рад был. Извинялся перед всеми. Он пить совсем перестал. И все мы заметили, что после этого случая он буквально лез на рожон. Такой рисковый стал. Так всем нам хотел доказать, что действительно герой. Да и себе тоже, наверное, доказывал.
Мама замолчала. Опять слезы в глазах.
- Доказал. Всем. Жуткая переправа через Днепр была. Там такое месиво было. Сколько же там людей погибло. Трупы как бревна во время сплава по течению несло. Днепр бурый был от крови. До сих пор не пойму, как сама жива осталась. За что мне такая награда досталась – жизнь. А лейтенант там действительно геройский подвиг совершил. Он настоящий герой. Точно тебе говорю. Даже и не думай. И никогда не смей сомневаться, что у кого-то звезда незаслуженно на груди блестит. Знаешь, все, кто были на войне, герои. Абсолютно все.
А лейтенант утонул в Днепре. Не нашли его. И не похоронили. Днепр – настоящая братская могила. Сколько же там наших осталось…
Вот так и было: сначала смеялись все, а потом плакали. Парень действительно хороший был. Добрый, веселый, а главное – совестливый.
7. Чужое богатство
- Мамуля! Так ты говоришь, что все интересно про Германию узнать. За две недели я все узнать не могла. Хотя многое увидела. Хорошо они живут. Достойно. Посмотрела и даже горько стало. Мы вроде победили в войне, а в итоге выиграли немцы. Простые немцы, мам. Хотя начинали примерно в одних условиях в 45-м. Но не буду об этом. Знаю, что тебе не нравится, когда я про нашу страну не очень добрые слова говорю.
Я тебе расскажу, как я там почти международный скандал устроила.
- Как скандал? Ты же не любишь конфликты.
- Не люблю. Но вот там не сдержалась.
Привели нас в музей второй мировой войны в Бонне. Заходим в центральный зал. А там во всю стену фотография: разрушенный Берлин, на фоне дома испуганная немка, у которой из рук советский солдат выхватывает велосипед. И экскурсовод именно на фоне этой фотографии начала рассказ об истории второй мировой войны с того, как советские солдаты обижали местное население.
Я отошла от группы и вышла из музея. Через несколько минут выбежал руководитель нашей делегации: «Ты чего ушла? Куда ты?».
- Евгений Степанович! Прости меня, но не могу я там оставаться. Мои родители воевали, а мне сейчас вместо «Здравствуйте» говорят о том, какие наши солдаты сволочи были. Я бы сдержала себя, если бы рядом другие фотографии были: как наши детей из полевых кухонь кормили или как фашисты людей в концлагерях сжигали. Зачем нас сюда привели? Ты можешь мне сказать?
- Да мне самому тошно. Я тоже туда не вернусь. Давай закурим, товарищ, по одной!
- Давай закурим, товарищ мой!
Минут через десять почти все из нашей делегации Правительства Москвы вышли из музея. А нас со Степанычем потом ругали, что мы чуть международный скандал не спровоцировали. Вот так, мамуля, я в музей сходила.
- А тебе точно ничего не будет? Хотя…Я тоже ушла бы.
- Не будет, не волнуйся. Но ты мне честно скажи – действительно мародерство было так распространено? Может быть, зря на немцев бочки покатила?
- Не знаю, что и как в Германии было. Мы в Польше были, когда я демобилизовалась. Там много богатых домов видела. Хотя и очень бедные избушки стояли. Совсем как наши мазанки. Не видела, чтобы отнимали, издевались. Кормить кормили. Это да.
Да и в офицерских семьях после войны ничего особенно не видела: скатерки какие-то, патефоны, аккордеоны трофейные. Да из простых офицеров никто богатым после войны не стал. А уж про солдат что говорить? Я с вещмешком за плечами с войны вернулась. Какое богатство могла я там унести. Не знаю, как и где все было. Ты же сама знаешь, что люди разные были и есть.
Но я тебе историю расскажу одну.
Была я в одном очень богатом доме. Была.
- В Польше?
- Да причем здесь Польша. У нас. Мы после войны в Мукачево жили. Там штаб армии был. Папа тогда в политотделе работал. На одном вечере в клубе с женщиной познакомилась - женой начальника тыла. У нее деток своих не было. А Вадик ей наш очень понравился. Он такой красивый мальчик был. Такой забавный…
- Мамулик! Так ты познакомилась с женой начальника тыла и…
- Она старше меня была. Но мы с ней дружить стали. Не знаю, почему. Наверное, из-за Вадика. Она с ним так нянчилась. Так его полюбила. Даже игрушки ему дарила. Вадимчик так смешно разговаривал…
- Мам! Ну почему ты про нее мне рассказать хотела? Мы же про мародерство начали… Давай про Вадика потом. Обещаю, что выслушаю. Честно. Но потом…
- Так вот: я у них дома бывала. Это музей настоящий, а не квартира. Там картины были в рамах золотых, люстры хрустальные, а посуда… Как в музее в Кусково. Одни бокалы для вина на всю жизнь запомнила. Берешь в руки, поворачиваешь, а олень словно бежит по лесу. Понимаешь, он передвигался. Мебель у них очень красивая была. А какие у нее шубы были. Я таких потом и не видела.
Она женщина добрая была. А вот про мужа ее все плохо отзывались. Он, конечно, не отнимал у немцев велосипеды. Но много он богатства из Германии вывез. У других больших начальников дома не была. Не знаю, как и что. Но про других и не говорили ничего такого.
У нас дома часы трофейные были. Помнишь? А еще комод и шкаф. Это жена начальника тыла нам подарила, когда мы в Звенигород переезжали в 1953. У нас своего вообще ничего не было. Папа с войны ничего не привез. Но он Прагу освобождал. Как там было, не знаю.
Но я тебе ведь совсем о другом хотела рассказать.
- О чем о другом? Давай про Вадика потом…
- Да не про Вадика. А про Нину Ивановну.
- Какую Нину Ивановну?
- Ну как какую? Жену начальника тыла.
- А…Ну, и что Нина Ивановна?
- Так вот что. Я тебе говорила, что очень у них дом богатый был, а деток Бог не дал. Но она женщина очень сердечная была. Они мальчика местного в 46-м году усыновили. Ему лет 7 было. Отмыли, одели, в школу отправили. Хорошенький стал такой. А в один год со мной она девочку родила. Ты в июле родилась, а Светочка их в апреле. Такая радость для них была. И не передать. Хотя Нине уже где-то под сорок было. Мы вместе гулять с вами ходили.
- Я поняла. Действительно хорошая женщина.
Я уже встала, чтобы пойти по своим делам, как мама сказала:
- Так ты не хочешь историю дальше дослушать?
- А что, еще продолжение есть у истории про Нину Ивановну?
- Есть. Вижу, что надоело тебе. Я быстро доскажу. Мы уехали в Звенигород. Даже несколько писем написали друг другу. А потом она писать перестала. Я расстроилась. Но что ж делать. Примерно через полгода мне папа рассказал, почему Нина писать перестала. Приемный сын после рождения Светочки очень изменился. Стал злобным, агрессивным. Ревновал, наверное, родителей к сестричке. И так заревновался, что убил Светочку. Задушил, подушкой, когда она спала. Муж Нины Ивановны его застал за этим. И застрелил. Ну а после этого сам застрелился. У них у всех тогда были пистолеты. Там же бандеровцы зверствовали. Там война продолжалась долго. А Нина Ивановна с ума сошла. Совсем. Ее в сумасшедший дом отправили. И все их богатство осталось никому не нужным.
И опять Толю вспомнила, который мне в детстве еще говорил, что чужое никого никогда счастливым не делало. Одна беда от ворованного и награбленного. И ведь прав Толя.
- Да…страшная история…Вроде и не про мародерство…Хотя…
8. Убить снайпера
- Мам! Я вот все думаю, как вы, молодые девочки, одни, на дороге на посту стояли. Я бы точно не смогла. Я трусиха.
- Да и я трусиха. Еще какая. Один свой страх до сих пор забыть не могу.
- Расскажи, пожалуйста. Если сможешь.
Мы обе замолчали. Видела, что маме сложно вспоминать, да и рассказывать непросто.
- Мы тогда на горных дорогах дежурили. На Кавказе. Я выросла в горах. Любила их, знала. Мне не страшно было. Это же как родной дом для меня.
Сменилась и в часть пошла. Есть хотелось. Да и замерзла. Спускаюсь с кручи, чтобы быстрее, не по дороге. И вдруг вижу – фриц лежит. Сразу поняла – снайпер. Я же училась в школе снайперов. Знаю, как обычную винтовку от снайперской отличить. А он залег, гад, к стрельбе приготовился. Мне его хорошо видно было: он внизу, я выше. Тоже залегла. Взяла его на прицел. Затвор тихо так отвела…
Я хорошо стреляла. Хоть и недолго поучилась на курсах. Когда в сберкассе работала, нас раз в полгода на стрельбы возили. Я все время лучше всех стреляла. Даже лучше мужчин-инкассаторов. Все удивлялись. Спрашивали, где научилась? Я не рассказывала. У нас на работе никто и не знал, что я на фронте была.
- А почему не рассказывала?
- Да только скажи, что фронтовичка, сразу начнут – понятно, фронтовая жена, мужа увела. Так мне надоело оправдываться, так надоело, что нас за проституток считали.
- Мама! Ну, ты опять. Даже если кто-то глупость сказал, но что на это реагировать, скажи мне. Сколько же можно помнить и обижаться. Да плюнь и забудь.
- Не могу плюнуть. И забыть не могу. Столько я этого наслышалась. Да еще в кино все время показывают девушек-фронтовичек, будто все в армию шли только влюбляться и романы с офицерами крутить. Не могу спокойно смотреть и слышать разговоры об этом. Как мы с Украины уехали, где многие из нашего полка служили, никому не говорила, что на фронте была. Даже вам, когда маленькие были, не говорила.
- Да, не говорила. Хотя не понимаю тебя. Почему ты из-за дураков своей жизни стесняться стала. И не просто жизни. А того, что воевала. Этим же гордиться надо. Ну ладно. Все. Расскажи сейчас про снайпера.
- А что про него рассказывать. Он лежит, в прицел смотрит. Я лежу, тоже в прицел смотрю. Но выстрелить не могу.
Наташа! Это не трусость была. Страх быстро прошел. Это другое. Понимаю, что враг, что кого-то из наших убить хочет. Может быть, меня сейчас обнаружит и убьет. Все понимаю. А вот не могу на курок нажать. Да, он фриц, гад, сволочь, но ведь человек. Понимаешь – человек. А я его должна жизни лишить. Убить должна. Руки у меня дрожат. Слезы льются. Ненавижу себя. Но ничего сделать не могу. Никогда не думала, что так трудно и страшно человека убить. На птиц, кабанов мы с Толей охотились. Их убивала и не задумывалась даже. Привыкла, наверное. А вот, что человека, даже самого злого врага твоего, убить так трудно и не представляла. И, не дай Бог, людям привыкнуть к этому. Никому не пожелаю такое пережить. Как же это страшно: лишить жизни человека.
- Так все же выстрелила? Смогла?
- Нет. Не выстрелила. Знаешь, лежала и думала, что у него мама есть, дети тоже есть. И я одним выстрелом всех несчастными сделаю. Я-то знаю, что такое сиротой расти. Как трудно терять тех, кого любишь. Ты, наверное, осудишь меня, что вот твоя мама такая не геройская.
- Мама! Я всегда гордилась тем, что не только папа воевал, как у многих из моих друзей, но и мама тоже. Таких мам не так много. Гордилась и буду. А тебя ругала и буду, что ты своей жизни стесняешься. Что у тебя с головой? Не понимаю. Девочкой уйти на фронт, столько испытать, пережить и стесняться из-за глупых людей, которые, возможно, не подумав, тебе что-то не так сказали. Ты для меня герой. Самый настоящий. Ну, а про этот случай… Не выстрелила, значит не выстрелила. Не мне тебя судить да осуждать. Я не то, что выстрелить, даже по горной дороге пройти в турпоходе без обморока не смогла, когда через перевал шли...
- Да мне и не надо было стрелять. Избавил меня Господь от этого. Пожалел. Снайпер тот уже мертвый был. Его кто-то из наших убил. Незадолго до меня. Выстрелы слышала, когда на посту стояла. Я и внимания не обратила. Стреляли часто. Поэтому привыкла к стрельбе. Да и далеко было.
- А как ты поняла, что он мертвый?
- Мне птица помогла. Ворона к нему подлетела. Несколько кругов сделала и села на него. А он и не пошевельнулся даже. Тогда и поняла, что мертвый. Полежала, поплакала. Потом встала и пошла в часть. Но к нему не подошла…
Знаешь, я себя очень счастливой считаю. Как же мне повезло - живая осталась, замуж вышла, детей родила, вырастила. Да, мне трудно было, тяжело, страшно. Все было. Но я не стреляла в людей. Вот так, чтобы убивать. Фашистов ненавидела. Знала, что они изверги. Знала, что враги. А вот убивать не хотела. Вот такой я странный солдат.
9. Девчонки-мародерки
- Наташа! А ты мне можешь точно сказать, кто такие мародеры?
- Это те, которые грабят во время войн местное население, убитых и раненых.
- Это, когда отнимаю у людей?
- Когда отнимают, когда дома оставленные без хозяев обворовывают. Если тебе точно надо, то сейчас в словаре посмотрю.
- Уже не надо. И так все понятно. А если так, то мы с девочками были мародерками.
Брали мы чужое в домах. Брали…
- А что же такое вы там брали? Где несметные богачества хранишь? Давай, раскалывайся.
- Да не шути ты. Мне так противно стало, когда сейчас поняла, что мародеркой была.
- Так. Понятно. Новый грех в себе обнаружила. Давай рассказывай, что такое было. Вместе разберемся. Что брали в домах брошенных?
- Занавесочки с окон, простыни, наволочки. Но они очень редко в домах оставались.
- Стоп. Давай поясняй. Какие занавесочки и зачем они вам нужны были? Там, на фронте зачем? Шторки на палаточное окошко вешали?
- Да нет. Для другого. Даже и не знаю, как сказать.
Ну, ты подумай сама. Кто нам довольствие солдатское определял? Тыловики. А там в начальниках – одни мужики. Вот они и распределяли: спирт, табак, сало, сахар, кальсоны, рубашки, портянки. Все нам это выдавали и в книжку красноармейца вписывали. Но они же мужики. Понимаешь?
- Мам! Я ничего не понимаю. Мужики. Да. Ну и что?
- Да то, что они не думали про то, что у нас, у женщин, есть дни особенные. Ну и воровали мы занавесочки, чтобы ими пользоваться.
- Мам! Ты меня совсем запутала. Мужики, сало, кальсоны, занавесочки, дни особенные. Причем здесь мародерство? Ты можешь мне нормально рассказать?
- Наташа! Не привыкла я о таком говорить. Даже с тобой, своей дочерью. Ну, пойми, должно быть это тайной. Женской. Почему меня и раздражает, что про это на всех программах показывают.
- Так… теперь еще и про это. Ты про секс что ли?
- Да причем тут секс.
- Да есть программа про секс на телевидении. Так и называется «Про это».
- Поняла. Нет. Про секс я с тобой тоже не говорила и говорить не буду. О другом я.
Не было во время войны этих ваших прокладок, которые теперь по телевизору показывают. Как посмотрю, сколько их и как часто про них говорят, так думаю, что у женщин эти критические дни круглый год. Тьфу! Аж противно. Я вот даже сейчас тебе стесняюсь об этом говорить. Да и не хотела. Это ты меня с этим мародерством вынудила.
- Слушай, мам, а я даже никогда и не задумывалась об этом…
- А кто задумывался? Никто. Но даже война их не отменяла. А нам ничего не выдавали. Понимаешь? Ничего. Вот и воровали мы. Заходили в дома пустующие и забирали тряпочки разные. Да делились потом всегда друг с другом. Берегли их как ценность.
- Мамочка! Успокойся. Да какое же это воровство? Какое же это мародерство?
- Да вот такое. Самое настоящее. И без словаря твоего понятно.
- Слушай… А как же действительно с этим справлялись. У вас ведь и душа не было…
- Ты еще не забудь сказать, что и этих, ну как их, слово забыла… На беду похоже.
- Ну вот. Молодец. Шутить начала. Догадываюсь, что биде у вас в палатках и землянках точно не было. Но только сейчас поняла, что у вас вообще ничего не было…
- Не буду дальше рассказывать. И не проси. Ужасно все это было. А мы девочки молоденькие, а рядом мужчины. И надо было за собой следить. И следили. Все делали. И со вшами боролись. И эти, как вы теперь говорите, критические дни наши никто не замечал. Не приведи Господи, женщинам такое переносить. Все. Не хочу больше. Мужикам все же проще было на войне. Хотя у них свое лихо было…
- Не надо… И так мне уже не по себе. Ну и тему мы с тобой для беседы выбрали. А хотела про мародерство узнать…
- Ну, я тебе еще добавлю: мы и по приказу командиров мародерами были.
- А это как?
- А так. Особенно в начале войны. Когда всего не хватало. Сапоги с убитых снимали, планшеты забирали. Даже форму и белье… Про оружие не говорю… Само собой… Все. Иди. Не хочу больше.
10. Посылка с деньгами
- Как же мне нравится Софико Чиаурели. Такая артистка замечательная. Так жизненно все играет. А еще, когда ее вижу, всегда нашу Софико вспоминаю. И случай с посылкой.
- Тогда сначала скажи, кто такая Софико, а потом про посылку. Что в ней было особенного, раз так запомнила?
- Мандарины там были и деньги.
- А Софико?
- Девочка у нас служила. Грузиночка Софико.
- Мандарины из Грузии – это понятно. А вот деньги в посылке во время войны, когда все проверялось, – тут перевод нужен.
- Да я же тебе говорю: не переводом, а в посылке ей деньги мама прислала.
- Ма! Рассказывай все по порядку. Пожалуйста.
- Софико добровольцем ушла на фронт. Вместе с братьями старшими. У нее их трое было. Родителям ничего заранее не сказала. Только в день призыва сообщила. Они ее не хотели пускать. Но она все равно пошла. Да и поздно уже – все бумаги оформлены. Никто подписанный приказ не отменит.
Она хорошая девочка была. Добрая, справедливая, работящая, терпеливая. Никогда не ныла. Только вот некрасивая была. Рослая, крепкая, брови черные, густые. Вот не нравилась она ребятам.
- Ну и причем здесь мандарины и деньги?
- Да притом, что ее родители три похоронки получили. На сыновей своих. В один год. И мама ее все время писала, чтобы Софико домой возвращалась. Я понимаю эту несчастную женщину. Сыновей потерять, да в постоянном страхе за дочь жить. Как это матери пережить?
Софико родителям писала, что никто ее не отпустит. Она и сама понимала, что к маме надо. Отец заболел, слег после похоронок. Но просто так из армии уже не уйдешь. Добровольно попасть можно, а вот добровольно уйти – никак.
И вот к Новому году ее мама присылает посылку. С мандаринами. А в ней письмо. Чтобы ящик не выбросила, да и не сожгла. Мол, примета такая грузинская. Разобрать надо, расколоть и в Новый год сжечь.
Как же мы мандаринам тем обрадовались. Все, кто с Кавказа были, даже есть не хотели. Сохранить их подольше хотелось…Всем они дома родные напомнили.
Про ящик забыли даже. Софико удивлялась. Не помнила она такого обычая. Но потом все же разобрали. Он с двойным дном оказался. А там деньги. Много денег. И письмо еще одно. От мамы Софико. Она просила деньги большому начальнику отдать, чтобы Софико домой отпустили.
Мы удивились, что деньги дошли. Обсуждали недолго предложение мамы Софико. Понятно стало, что нельзя так поступать. Мы же комсомолки и члены партии. За это еще под трибунал попасть можно. В полку все Софико жалели. Все понимали. И командир полка тоже. Но мы тогда и представить не могли, чтобы взятку дать. Да и не взял бы никто. Маму с папой Софико жалко. Их тоже понять можно. Они на все готовы, чтобы дочь вернулась живой. Они уже и сами не знали, как дочь вернуть.
И тогда одна девочка сказала, что Софико забеременеть надо. Тогда и домой отпустят. Она так рассердилась. Чуть не избила ту девочку. Так и сказал: «Лучше я умру, чем маму с папой опозорю».
Но мы ее уговорили маме письмо написать и спросить разрешения на ребенка.
Мама ответила: «Рожай. Немедленно. Если нужны для этого деньги, я еще вышлю. Займу, но пришлю».
И стали мы думать, как Софико забеременеть, потому что никто за ней не ухаживал. Абсолютно.
Вот никогда я мужиков понять не могла. Как женщина порядочная, работящая, скромная, но не красивая – так им не нужна. А вот, если красавица, - все. Ничего не видят, ничего не замечают. Дай им ее и прям сразу. А потом жалуются: она хозяйка плохая, погулять любит, ничего делать не хочет… Так куда смотрел? О чем думал? Или они не думают в этот момент? Нет. Не пойму их.
- Мамуль! Да это нормально, что мы их понять не можем, а они нас. Мы с разных планет. Но ты хотела о Софико рассказать. Решили проблему с ребенком?
- Трудно мы ее решали. Сами-то все девочки. Многие и не целовались с ребятами. Но была у нас одна девочка шустрая, опытная. Вот у нее роман был. Ее заместитель командира полка любил. А мы не любили. Она все отдельно от нас. Сторонилась даже. Простушками нас считала. Она десятилетку окончила. Это да. Не то, что я. Да еще такая капризная была. Не дружила с нами. А еще обидно было, что ее награждали медалями, а из нас никого. Хотя она меньше всех на дорогах дежурила. И ничего такого героического не совершала.
Но деваться некуда - решили ее попросить помочь. Ну, посоветовать, как быть. Она научила.
Мы концерт подготовили. Столы накрыли, ребят пригласили. Спирт месяц экономили. Даже на сахар и сухофрукты не меняли. Поэтому было, что выпить. Спели, потанцевали. Потом все ушли, как заранее договорились, а Софико с одним парнем оставили.
И все получилось. Забеременела она. Сразу. Хотела этому парню деньги отдать. За ребеночка. Но он не взял. Так ругался. Так орал на нее за деньги эти.
Софико немного на дорогу оставила, а остальные в фонд обороны отдала. Ей потом на построении при всех даже благодарность объявили. За такую сознательность. Она глаза опустила. Неловко ей было. Да и у нас все прощения просила, что уезжает. Но мы ее не осуждали. Нам так ее маму жалко было. У многих из нас погибли родные. Но, чтобы вот так, три брата почти сразу – такого ни у кого не было.
Скоро Софико демобилизовали. Уехала она домой. Папу уже не застала. Умер он. Мальчик у нее родился. Она его в честь папы назвала. Тенгизом.
| 
28.02.2010, 09:53
Оля! Привет! Продолжение во второй части. Здесь же, в библиотеке.